Всё, о чём в этой главе пойдёт рассказ, произошло до того, как Михась ушёл из Семьи, испугав до смерти Хромого.
Эта история случилась тогда, когда неугомонный Борис Моисеевич обучал Михася некоторым своим фирменным трюкам и основным Законам Семьи. Маленький и важный Бормо радовался способностям ученика, потому что с остальными детьми дяди Лео было скучно даже играть в азартные игры. А Михасю, как смышлёному ребёнку, было интересно все, и понимал он гораздо больше, чем это могло вам показаться.
Иногда, приходя в гости к Бормо, Михась заставал там Барбару и Барбара оставалась у Бормо, чтобы пообщаться со своим выкупленным любимцем. Покуривая, располагалась она на диване с ногами и слушала, как Михась остроумно отвечает своему учителю. Шутил Михась также хорошо, как показывал старые карточные фокусы, принадлежащие когда-то только Бормо. А показывал карточные фокусы он также хорошо, как метал дротики. А дротики метал также хорошо, как стрелял пульками их игрушечного пистолета. И Бормо, невероятно важно, рассказывал любимцу, где и когда нужно применять свои навыки, а где лучше их никогда не применять. Ещё Бормо рассказывал Михасю как отличить гнилого человека от стоящего. Как вежливо заговорить с представителями закона и власти, но не принизиться в их глазах и не потерять своего лица. Рассказывал Бормо, что надо сказать злостному отморозку, если вдруг повстречаешь его на своём пути. И как задобрить местных, если вдруг вздумается поживиться чем-то на их территории.
- Народ здесь такой - не любит, чтобы его тревожили, а тем паче, чтобы мешали дела делать, - говаривал с хитрой улыбкой Бормо. – Тут всякий готов броситься на незваного гостя...
Михась запоминал абсолютно всё, что говорил ему любимый дед Бормо, даже если дед Бормо упоминал об этом только вскользь.
Из всего вышесказанного понятно, сколько информации сваливалось на Михася каждый раз, когда он бывал в гостях у деда Бормо и иногда, уходя от деда, Михась чувствовал, что голова его стала тяжелее на несколько килограмм. Но наутро тяжесть в голове проходила, а знания, умения и навыки, весьма необходимые для жизни, оставались.
- Куда ты его готовишь? – как-то хитро спросила Барбара у Бормо, любуясь своими стальными острыми ногтями, когда Михась ушёл на кухню за мороженым. – Звёздный десант?
- Спроси у него, - лукаво ответил старик.
- Маленький брат, иди-ка сюда! – крикнула Барбара, и когда Михась показался в дверях с пластмассовым литровым ведёрком кремового цвета и ложкой за щекой, обратилась к нему: - Кем ты станешь, милый, когда вырастешь?
- Миллионером! - не задумываясь, ответил юноша.
Бормо и Барбара рассмеялись.
- Угостишь парой миллиончиков свою старую знакомую? – промурлыкала Барбара.
- Конечно! Мы ж с тобой одной крови, ты и я!
Все опять засмеялись, а Михась повалился на диван рядом с Барбарой и был ею ласково обнят. В этот день Михась первый раз почувствовал, что Барбара ему будет не просто старая знакомая.
Один раз Михась повздорил немного с дядей Лео, то есть, со своим папой, и тот дал мальчику затрещину. Михасю стало очень обидно, тем более что ругались на Михася за то, что сделал не он, а его брат, и Михась ушёл из дома, хлопнув дверью. Хотел сразу пойти к Бормо, но не пошёл, подумав, что там его тоже не одобрят.
Прошлявшись двое суток неизвестно где, Михась вернулся в Семью, но не пошёл сразу домой к Лео, а пришёл всё-таки к любимому деду Бормо, чтобы разведать обстановку и попытаться получить одобрение и поддержку. Там сидела и Барбара.
- Ты - глупый ребёнок! – увидев Михася, рявкнула Барбара. – Так-то ты обходишься с людьми, которые о тебе заботятся!? Что это за выходки?!?
- Давай-ка, молодой человек, садись и обстоятельно нам рассказывай: что произошло дома, и почему ты не придумал ничего лучше, чем мучить родных неизвестностью два дня? – серьёзно, но добродушно сказал Бормо.
Михась почувствовал себя очень виноватым и виноватым, прежде всего, перед дедом Бормо, поэтому он тяжело плюхнулся на стул и рассказал всё про стычку с отцом и в заключение попросил прощения у Бормо.
- Так, этот момент мы выяснили, - улыбнувшись, сказал Бормо. - Думаю, что тебе нужно поговорить об этом с отцом и прощения за эту выходку просить у него. Пока же давай выясним, где ты шлялся всё это время и не натворил ли ты ещё больше глупостей, Мистер Несправедливо Обиженный.
И Михась, вздохнув, рассказал всё, что происходило с ним за эти два дня.
- Ты водился с уличной шпаной, – недоумевая, пролепетал Бормо. – Горе мне, седому дураку: я вырастил-таки идиёта! Разве я учил тебя, мальчик, дружить с обезьянами?!
Михась глянул на Барбару – не сердится ли она тоже – и увидел, что глаза женщины стали жёстки.
- Чего такого-то? – недовольно буркнул Михась.
- Ничего, - презрительно-равнодушным тоном ответила Барбара. – Ты водишься с паразитами, которые жрут всё без разбора. С грязными паразитами - вот и всё.
- А куда я должен был идти? Батя двинул меня по башке: ни за что, ни про что; я не хотел оставаться в доме – вот и ушёл! Они меня, кстати, нормально очень приняли: накормили, нашли для меня койку, вникли в мою ситуацию! Они, похоже, единственные, кто меня понял!
- Так – так – так – так, - покачал головой Бормо. – Понимание карманников и лохотронщиков. Дожили, братцы кролики... Дожили до самого симпатичного-таки п*здеца! – Бормо закатил маленькие хитрые глазки наверх и продолжил своё театрализованное представление: - Папа Моисей, забери меня отсюда, ради нашего с тобой дела тысяча девятьсот корявого года, - я не могу тут больше существовать!... Заживо похоронил неплохого мальчика, разрешив вырасти ему дурачком!
- Перестань паясничать, Бормо! – зло прокричал Михась. – Надоели вы все с вашими фирменными фишками! Бесит меня всё это! Хоть обратно иди! Они хоть не выделываются, как вы и чуть не выбрали меня Вождём!
- У них нет Вождя, - спокойно сказала Барбара. – Они тебе врали. Они всегда врут.
- Не знаю, чего они там всегда врут, но они вполне нормальные люди. Не хуже вас всех! По крайней мере, они могут хоть что-то понять! Если б я знал, что вы настолько душные, то остался бы у них! Уж лучше там с ними кошельки тырить, чем с вами тут глупо следовать надуманным правилам!
- Слушай, зверёныш! – ответил Бормо на выступление Михася и голос его прозвучал, как шипение ядовитой змеи в жаркой пустыне, это был единственный случай, когда голос Бормо был столь пугающим для Михася. – Я полюбил тебя, как родного сына и я возился с тобой и рассказывал тебе всё, что знаю о нашей жизни. О НАШЕЙ ЖИЗНИ, а не о жизни лохотронщиков и карманников! И знаешь почему? Потому что мы живём-таки нашей жизнью, а у них её нет, потому что то, что с тобой происходило за эти два дня жизнью назвать нельзя! Думаю, ты будешь-таки со мной согласный. У них нет своих понятий, одни только блатные слова, которые они перенимают у других, когда подслушивают, подсматривают и подстерегают! Их обычаи – не наши обычаи. Они живут без Вождя и каждый у них сам за себя. Они ни о чём не помнят. Они болтают и хвастают, лгут, что вот-вот уже скоро будет у них великая сытая жизнь, но вот падает на рынке у кого-то кошелёк и они уже забывают обо всём на свете. Никто здесь не водится с ними. Мы не пьём там, где пьют они, не ходим туда, куда ходят они, не работаем там, где они работают, и даже не умираем там, где умирают они! Разве ты когда-нибудь слышал что-то о них в своей Семье?
- Нет, - ответил Михась шепотом, потому что ему стало по-настоящему страшно.
- А знаешь почему? Потому что ни одна Семья не хочет с ними знаться и никогда про них не говорит! Их очень много, они злые, грязные, бесстыдные, нищие и хотят все только одного – чтобы кто-то из нас обратил на них внимание. Но мы не замечаем их, даже тогда, когда они плюют на стекло наших машин и сквернословят в наш адрес. Если тебе хочется в это вляпаться, то уходи сейчас же отсюда и существуй, как знаешь! Если же ты из нас, то я накладываю здесь и сейчас строгий запрет: с этими обезьянами запрещено иметь отношения! Никогда не забывай этого!
Михась робко глянул на Барбару.
- Да, милый, просто–напросто запрещено, - подтвердила строго Барбара. – Мне жаль, что Бормо не предупредил тебя раньше!
- Увы, я не всё могу предусмотреть, мне не пришло в голову, что ситуация возникнет, - развёл руками Бормо. – Теперь мы всё выяснили, и эта тема для нас закрыта, потому что больше неинтересна. Так? – Бормо пристально посмотрел на Михася.
- Так, - виновато опустив глаза, пробубнил Михась.
- Дивно! А теперь шагай к папе Лео и докажи ему, что ты не такой дурак, как могло показаться за эти дни!
Бормо говорил про уличных промышлял сущую правду. Они практически жили на улицах – на шумных оживлённых грязных улицах, а так как такие люди, как Бормо и Члены Семьи редко бывают на шумных оживлённых улицах, то мелким жуликам и Членам Семьи не приходилось встречаться. Но если уличным промышлялам представлялся случай стать свидетелем по делу Члена Семьи, допустившего какой-то промах, они непременно сдавали этого несчастного с потрохами тем, кто за несчастным охотился, надеясь тем самым выторговать себе дополнительных благ или просто спасти свою шкуру. У них часто бывали разборки, заканчивающиеся массовыми драками и поножовщиной. Они, бывало, даже писали записки с угрозами кому-нибудь из Членов Семьи, в которых приказывали Члену Семьи явиться к ним одному и без оружия, но с деньгами, если он хочет и дальше видеть своё чадо живым, но потом сами же пугались и в ужасе убегали из города на несколько месяцев. Они постоянно собирались начать жить по-настоящему, завести своего Вождя и придумать первоклассные законы, но так и не заводили, потому что память у них была короткая, не дальше вчерашнего удачно стибренного кошеля. В конце концов, они успокоились на том, что придумали поговорку: «Не грешно быть вором в стране, где правительство ворует!» и очень этим утешались.
И как бы им не хотелось, никто из людей «посолиднее» не обращал на них внимания, вот почему они обрадовались, когда к ним пришёл Михась.
Сначала никакой цели относительно Михася у жуликов не было. Но потом одна из них придумала, как ей показалось, отличную штуку и заявила всем другим, когда Михась уже ушёл от них, что этот мальчишка может быть им полезен, и если его ещё раз заманить к ним, то можно будет рассчитывать на хорошую прибыль.
И потому, когда Михась шёл от Бормо к себе домой, репетируя свой разговор с папой Лео, ему перекрыли дорогу несколько небрежно одетых человек с надвинутыми на глаза козырьками кепок.
Идти добровольно к своим новым друзьям мальчик не захотел, потому что твёрдо решил никогда больше не водиться с обезьянами, поэтому не успел Михась опомниться, как во рту у него оказался кусок вонючей тряпки, а множество чьих-то рук скрутило его и потащило в неизвестном направлении.
Бег уличных промышлял по подворотням – это нечто такое, что невозможно описать. У них есть свои тропы, лазейки и ходы, свои подъёмы и спуски, пролегающие там, где обычный человек не заметит ничего, кроме стен. По этим дорогам они путешествуют даже ночью с закрытыми глазами, если есть такая нужда. Два самых сильных парня подхватили Михася в области подмышек и за ноги, и понеслись вместе с ним скачками: то поднимаясь куда-то, то опускаясь. Без него они бы, само собой, двигались бы гораздо скорее, Михась своей тяжестью несколько задерживал их, однако, двигались они всё равно очень резво. У Михася кружилась голова, но он немного и наслаждался поездкой на парнях. Иногда Михась видел какие-то лестницы, какие-то строительные блоки, потом видел какие-то просторные дворы, после которых опять были узкие щели и по лицу Михася хлестали куски влажной материи и липкие ленты для мух.
Первое время он боялся, что его уронят, потом очень обозлился, но понял, что кричать и бороться нельзя, поэтому начал усиленно думать – как послать весточку о себе Бормо и Барбаре? Его друзья уверены, что он идёт домой к папе Лео, через пару часов Бормо позвонит папе и выяснит, что Михась не приходил. Конечно, Бормо сразу заподозрит неладное, но пока он размышляет и выясняет, эти обезьяны унесут Михася на другой конец города, или вообще в другой город... Вряд ли они его убьют, но покалечить вполне успеют... Что же делать?
В этот самый момент жулики проносили Михася через небольшой тёмный, закрытый со всех сторон домами, двор и Михась увидел стоящие возле одной из парадных две дорогие машины, возле машин вели неторопливую беседу какие-то очень солидные люди... К своей огромной радости, Михась узнал в одном из них «Чиля», который бывал в гостях у Бормо. Получив хоть какую-то надежду, Михась начал отчаянно брыкаться и мычать.
Чиль краем глаза видел, что местные обезьяны что-то тащат, но не придал этому значения, а когда это что-то начало ужасно мычать и дёргаться, то Чиль присмотрелся. Он даже свистнул от изумления, когда увидел, что обезьяны волокут с тряпкой во рту любимчика Бормо. А, уловив умоляющий взгляд мальчика, Чиль срочно распрощался с партнёрами и поехал прямиком к старику, чтобы прояснить ситуацию.
«Только бы он понял меня!» – с огромной надеждой думал Михась.
- Им не уйти далеко, - посмеиваясь, сказал Чиль Бормо и Барбаре. – Да и не сделают они с ним ничего, это ж гопники – они всё делают только по дури великой!
- Вот то-то и страшно, - задумчиво сказал Бормо. – По дури – это самое страшное!
Барбара и Бормо были вне себя от ярости. Барбара скурила все свои сигареты, сигареты Чиля и половину элитных сигар Бормо, набрав за час в свои лёгкие килограмма три копоти.
- Почему я не предложила отвезти его до дома? – ворчала она. – Почему ты не предложил довести его? Почему мы вообще ничего для него не сделали, а только наехали на бедного мальчика и послали? Мы ему предложили поесть? Мы его помыли, постирали? У тебя, ладно, уже старческий маразм – с тобой понятно! А у меня что?
- Болезнь Альцгеймера! – весело отреагировал Чиль, и тут же чуть было не словил лбом бронзовую пепельницу.
- Климакс? – тогда участливо предположил Чиль.
- Разве что, - раздражённо фыркнула Барбара, но кинула в Чиля ещё и свою весьма увесистую зажигалку – подарок Папы Понтия на годовщину свадьбы.
- Не надо-таки разносить моё жилище под общее пессимистическое расположение духа, – строго предостерёг Бормо Барбару. – Давайте-ка, други, лучше помыслим мозгами! Если мозги нам ничем не помогут, то будем-таки хреначить дом!
Бормо облокотился на край стола и, почёсывая подбородок, начал активно использовать свои серые клеточки.
- Так - так – так – так, - забубнил он. – Они глупы, непредсказуемы и отчаянны. К тому же, вечно голодные и злые. Что это значит? Это значит, что просчитать мы ничего не можем – как масть ляжет, так они и поступят и, возможно, мальчик уже чем-то им не понравился... Так – так – так – так – так... Если мальчик всё ещё жив, то куда они его могли понести? Нам этого тоже не просчитать, потому что нычек у них много, а плана никогда никакого нет. Кто может знать всё о их нычках и о их психологии? Кто? КТО? А?
- Ну, я могу сказать, где я их видел, и куда они бежали, - предложил Чиль.
- Не поможет! – отмахнулся Бормо. – Они может уже где-нибудь на Карповке, хотя и бежали в Сосновку! Это надо знать все места!... Ах! Ну, и глуп же я! Старый морщинистый мразматик, пожиратель «Валидола»! – вдруг простонал Бормо, выпрямляясь и стряхивая с себя задумчивость. – Кто это? кто это? Это же участковый! Калов! Он же знает их всех в лицо, даже на ощупь! И все их нычки он знает, как свою квартиру! А уж как они его боятся!
- Не нравится мне это? – усомнилась Барбара, содрогнувшись. – С ним можно иметь дело?
- Ещё как можно! Он очень хитрый дьявол, кроме того, он всегда ненасытен! Дадим ему ротшильдовские чаевые!
Барбара плохо знала Калова, вернее, вообще его не знала, поэтому относилась к нему подозрительно, но ради спасения любимца она готова была попробовать. И Бормо с Барбарой отправились в участок, в качестве жалобщиков на шпану.
Калов сидел, развалившись в своём кресле, держа в одной руке чашку горячего кофе, пальцем другой руки небрежно бряцая по кнопкам пишущей машинки. Видно было, что он доволен собой и что у него новая форма.
- Предложи ему компьютер «от спонсора», - шепнула Барбара Бормо со вздохом облегчения, как только увидела насквозь продажную физиономию участкового. – И, пожалуй, с него хватит.
У Калова не было особенных талантов, он даже презирал тех работников, которые с усердием выполняют свою работу и благодаря этому получают какие-то награды и блага. Вся сила Калова заключалась в хватке, и если он начинал кого-то обрабатывать, затягивая на шее этого кого-то свои невидимые железные кольца, то это был конец – просто так кто-то от Калова не уходил.
- Доброй охоты, гражданин начальничек! – поприветствовал Бормо Калова.
- Всем нам! – лениво потягиваясь, ответил с улыбкой Калов. – Борис Моисеич, мать вашу, сколько лет, сколько зим! Ты чего здесь делаешь? Никак денег принёс? Ха – ха!
- Что-то вроде того, - сдержанно улыбнувшись, ответил Бормо. – Есть дельце неотложное.
- Оно и понятно! – согласился Калов. – Дела сейчас пошли только такие! Мир уже совсем не тот. Одно гнильё кругом!
- Кто бы говорил, - закуривая сигарету, прошипела Барбара.
- Ха – ха! Стервочке твоей я не нравлюсь, Борис Моисеич! Ну, бывает – бывает... Однако я весь одно сплошное ухо! Выкладывай!
- Не нравишься? Даже шпана зовёт тебя земляным червяком! – добавила Барбара.
- Что Вы говорите? – весело поинтересовался Калов. – Это она меня так зовёт? А Вы, красавица, на короткой ноге с обезьяним классом? Ха-ха!
- Это она от племянника слышала, - прояснил ситуацию Бормо. – Собственно, вот в нём-то и дело...
Бормо рассказал Калову всё, что знал про уличных промышлял со слов Михася и всё, что рассказал им с Барбарой Чиль. Сам Чиль наотрез отказался идти в «ментовку», даже если это нужно для благого дела – сказал, что, переступив порог, тут же покроется водянистыми волдырями.
Калов внимательно выслушал Бормо, поглядывая сальными глазками на Барбару, и переспросил, обращаясь к ней:
- Как бишь они меня называли, дамочка? Гнидой?
- Земляным червяком! И жирной жабой!
- Вот обезьяны! – совсем весело заключил Калов. – Покажу я им жабу! Ну что я могу сказать: ждать добра от них вашему племяшу не стоит. Они, конечно, больше по карманам и лохам, но если чего найдёт, то могут быть очень жестоки. Или по пьяне. В общем, не позавидуешь мальцу!
- Так чего ты сидишь? – сурово спросила Барбара.
- Того и сижу, что не все моменты мы обговорили, - улыбнувшись как можно обаятельнее, ответил Калов. – Думаешь, красавица, я за одного только «червяка земляного» побегу мстить? Неее, червяка я им и потом как-нить припомню – будет для этого время! Ха-ха!
- Ах! Насчёт этого! – спохватился Бормо. – Компьютеры в участок, от спонсоров...иии..., - Бормо написал на бумажке цифру и протянул бумажку Калову.
Барбара, глянув на бумажку, округлила глаза.
- Личико у кого-то треснет, - прокомментировала она увиденное.
- Ничё! – обрадовался Калов, глянув на бумажку. – Подлатаем! Ха-ха! Вполне хватит этого!
С этими словами Калов поднялся с кресла, взял свой головной убор со стола, полосатую дубинку, и кивком головы показал гостям, что уже пора бы в путь.
- А это зачем? – кивнул на дубинку Бормо.
- Ха-ха! Это заместо табельного оружия! Чего было из «поражающего противника», то и взял – не с пустыми же руками ходить к врагу! Ха-ха! Вещь, кстати, убойная!
- О, господи! – прошипела Барбара, закатив глаза. – Клоунада какая-то...
- Эх, прокатимся с ветерком на клёвой машинке!- сказал Калов уже на улице, подходя к машине Бормо. – И, усевшись в машину, добавил, обернувшись к Барбаре: - Может даме с нами не стоит? Дело-то криминальное до жути! Ха-ха!
Барбара только глянула на Калова, тот сразу умолк и отвернулся, уставившись на дорогу.
- Куда мы едем-то? – спросил Бормо.
- В Большие Соплищи езжай, они там отсиживаются. Логово у них там! Ха-ха!
- Туда часа два пути, – приуныл Бормо. – А по городу, с этими пробками – все четыре...
- Ты ж мента везёшь! – радостно сообщил Калов. – По тротуарам попрём! Давай, Борис Моисеич, прибавь ходу! Э-эх, хорошая у тебя тачка! Взять бы тебя да раскулачить! Ха-ха!... Хм...земляной червях...От макаки шелудивые!...
Уличная шпана в Больших Соплищах вовсе не думала о том, что кто-то приедет за мальчиком сюда. Они притащили Михася в заброшенный деревенский дом и теперь были очень довольны собой. Михась ещё никогда не видел такой разрухи, и ему показалось, что это великое чудо – пытаться вести хоть какой-то быт в таком доме.
Дом был огромный. Когда-то, видимо, он был трёхэтажный, но теперь остатки третьего этажа вместе с крышей второго лежали на полу второго этажа. Первый этаж сохранился полностью, однако, там где не было трещин, доски были покрыты бурыми пятнами лишайников, и по углам кое-где пробивалась травка.
Уличные промышлялы называли это место своим «логовом» и делали вид, что лучше места отсидеться, чем здесь - в мире просто нет. Они рассаживались в кружок за большим столом в самой большой комнате и играли в разные игры. Натаскивали в этот дом всякие полезные вещи, найденные случайно где-то или отданные кем-то за ненадобностью, притаскивали какие-то тряпки, забивали всем этим старьём углы дома, заваливались на него и на этих, пахнущих сырой ветхостью, предметах быта много и отчаянно пили. Напившись, много кричали, спорили и дрались. А потом, если были в состоянии, опять куда-то разбегались.
Михась, не видя никогда ничего подобного, не понимал такой жизни, и она ему не нравилась. Только тут он по настоящему понял, как прав был старик Бормо и как ошибался он сам, думая, что эти люди не так уж отвратительны.
Привязав Михася к балке возле растрескавшейся плиты, странный народец начал сразу пить за удачный исход задуманного ими мероприятия, распевать дурацкие песни, некоторые даже пустились в пляс. Одна тётка произнесла речь, из которой стало понятно, что захват Михася отмечает начало перемены в их истории.
- Я хочу есть, - сказал Михась. – Вы ж не хотите, чтобы я помер от голода, раз я вам так нужен?
- Дай ему чего-нибудь похавать, - сказал один приятель другому.
- А чего это я? У тебя вон осталось чего-то – ты и дай!
- Поговори у меня ещё тут! – обозлился другой.
В результате перепалки завязалась драка, в которой поучаствовало двадцать или тридцать человек и в результате которой не осталось вообще ничего съестного на столе, а всё оно стало неприглядно разлито и размазано по полу.
Обиженный, сонный и голодный Михась всё же не мог не улыбаться, когда людишки эти начинали в двадцать голосов твердить ему, как их надо уважать, как они умны и сообразительны, как они, в принципе, добры, но могут и постоять за себя, и как он неразумен, что хочет с ними расстаться.
- Я вообще-то человек по жизни добрый, - говорил один из них, дёргая Михася за пуговицу на курточке. – Но если чего-то вдруг не по мне, то я не посмотрю: друг ты мне или не друг – вдарю так, что мало не покажется! Понимаешь, братишка?
- Ну а как же! – не спорил с человеком Михась, слегка улыбаясь.
«Прям как Лаврентий Табаков! – думал про себя Михась. – Такая же с человеком «непонятка»! Уснули бы они все мертвецким сном с перепоя, я бы как-нибудь развязался бы да убежал бы!»
- Может они перепились все да уснули! – подбадривал Калов Бормо и Барбару, когда машина Бормо подъезжала к Большим Соплищам. – Давай сразу через село на окраину, там ихняя развалюха.
Подъехав к самому крыльцу дома, Бормо бесшумно остановил машину, и все трое вышли из неё.
- Ну, чего? леди, желает поучаствовать в оперативных работах? Ха-ха! – потягиваясь и разминаясь, весело спросил Калов.
- Да, я пойду, - закуривая, ответила Барбара. – Любопытно на это глянуть. Ты, Бормо, карауль тут тачку!
- Ага! – обрадовался Калов. – На случай, если придётся срочно убегать, отстреливаясь дубинкой! Ха-ха! Лан, пошли, напарница. Бронежилет на грудь не забыла? Жалко было бы ТАКУЮ грудь, ха-ха!
- Удачной охоты! – пожелал Бормо.
Подходя к дому, Калов стал громко, весьма иронично и сильно коверкая текст, напевать любимый «охотничий» напев Калова, чересчур растягивая слова:
- Нааааша слууууужба и опааааасна и труднааааа, и на пееееееервый взгляд ни черта как будто не видааааать...но порооою кое-кто и чоооорти как, а мы его застааааавим... ТУК – ТУК! – продолжил представление Калов, постучав дубинкой по двери. – Гостей вызывали? Ха-ха! – и толкнул дверь ногой.
- Господи, несёт-то как оттуда, - поморщившись, сказала Барбара.
- Ну, вот полюбуйтесь, - войдя в дом, обвёл рукой пространство Калов, как бы проводя экскурсию для Барбары. – Наш контингент! Тем и отличается, что перепьётся весь, обблюётся и лежит – ждёт, чтобы за ним пришли! Вот и вся охота! Вставай, образина! – ткнул Калов дубинкой одного из близлежащих на полу.
Образина открыл один глаз и жалобно застонал:
- Допился, мать твою, допился... Ребя, мне Калыч снится!...
- Ха! Калыч ему, скоту, снится! – обрадовался Калов и пнул образину сильнее и уже ногой, потом пнул ещё раз и добавил: - Ну, как? реалистичный сон? Ещё бы! Я ж мастер сновидений! – и пнул ещё раз и ещё сильнее.
- Господи! Это Калов! – взвизгнула, проснувшись, какая-то тётка. – Мамочки мои!...
- Ага! Это я! – подтвердил Калов, раскрасневшийся и взмокший в азарте пинания. – Не жирная жаба и не чёртова гнида, а ваш любимый участковый: «Ка Ка Калов»! Ты, рожа, в глаза мне смотри!
Барбара, сообразив какое зрелище может сейчас разыграться и, не желая его наблюдать, отвязала по быстрому Михася от балки и вывела его на свежий воздух.
- Жив, здоров? – выскочил навстречу Михасю Бормо. – Ну, слава КПСС!...
- Жрать хочу, - ответил Михась. – И спать тоже! А так всё в норме.
- Эх, ты, балда ослиная, навёл-таки шороху на всю округу! – радостно обнимая любимчика, ласково сказал Бормо. – Ну, чего там Калов?
- Калов вошёл в раж, - ответила Барбара. – Не хотела бы я быть его «подопечной».
Бормо прислушался. Из дома слышались крики Калова: «Ближе подошёл! Ближе, я сказал!» и глухие удары.
- Да уж, - поёжившись, сказал Бормо. – Много их там? Надо бы поторопить его. Хочется до ночи вернуться в город – отдать малого папе Лео.
- Человек тридцать – сорок, - ответила Барбара. – Скоро, наверное, иссякнет.
Бормо, Барбара и Михась забрались в машину и стали ждать, пока закончится охота Калова. Михась рассказал друзьям, как промышлялы его «взяли», как тащили его по городским трущобам и как потом везли долго в каком-то вонючем багажнике, и как он вспомнил своё детство и надеялся увидеть в конце пути что-то вроде дома дяди Лео, но увидел эту жуткую домину и совсем отчаялся.
Понадобилось много времени Михасю, чтобы рассказать всё в подробностях, ещё больше времени понадобилось Калову, чтобы полностью самоутвердиться. Уставший и сияющий, Калов вышел из дома, прошёл неверной походкой опьянённого ангела к машине и, плюхнувшись на заднее сидение, рядом с Михасем, лихо брякнул Бормо:
- Трогай, старина! – и пристально посмотрев на Михася, добавил: - Ну, скажи спасибо дяденьке, пацан! Ха-ха!
- Спасибо, - не очень искренне пробубнил Михась.
- Дяденька столько сегодня удовольствий получил, что смело может сказать «спасибо» мальчику, - прокомментировала ситуацию Барбара.
- Хорошо - таки сказано, - проворчал Бормо.
Калов положил свою большую ладонь Михасю на плечо:
- Ладно, пацан, если чего – обращайся! Ха-ха!
- Боже упаси! – ответил за Михася Бормо.
Дома Михась получил хорошую взбучку от родителей за то, что ушёл из дома и такую же взбучку за то, что водился с уличными промышлялами.
- А теперь иди мыться! – закончив со взбучками, сказала Женщина дяди Лео. – Потом есть и спать!
Одна из прелестей Закона Семьи состояла в том, что с наказанием кончаются все счёты. После наказания не бывает никаких придирок. Это правило сформировалось за долгие годы: во-первых, если постоянно придираться ко всем проступкам всех Членов Семьи, то на это не хватит всей жизни – поступков много и большинство из них куда как серьёзнее, чем выходка Михася. Во-вторых, после наказания, как это часто бывает в подобных Семьях, большинства виновников уже просто не существовало: вместе с этим фактом исчерпывалась вина, и придираться было уже не к кому и не за что.
Таким образом, сразу после наказания можно было спокойно идти мыться, а потом весело ужинать в добром семейном кругу и со спокойной душой идти ложиться спать.
В эту ночь Михась спал так хорошо и так крепко, что даже не проснулся, когда его брат уже следующим днём разрисовывал его лицо холодной зубной пастой.